Тринадцатое число

Рубрика: Новости

 

1

 

Наверное, я не первый, кто обратил на это внимание.

 

13 мая 1933 года прозвучал последний выстрел Николая Хвылевого – в себя. Ровно тридцать лет назад, 13 мая 1963-го, на свет пришел Александр Кривенко. Возможно, в этом факте кроется какая-то подсказка? Тридцать лет как исторический минимум, необходим нашей стране для восстановления уничтоженного? Тридцать лет как зависания в безчассі, как пустота, как между? В таком случае следует признать, что мы медленные, словно деревья. Дата смерти, которая только через тридцать лет становится датой рождения – чем не метафора для чисто украинского случае крайне замедленного переселение душ?

 

Аналогии хромают, но их все равно стоит искать. Есть целый ряд неоспоримых сходств, что привязывают к Кривенко Волнового и наоборот. Одна из них сугубо биографическая и поэтому найразючіша: оба покинули этот мир на пороге собственного сорокалетия. Кривенкові до него оставалось прожить месяц, а Волновом пол года. То есть оба они отошли на грани расцвета, там, где на самом деле все только начиналось. Правда, начиналось под разными знаками – у Волнового под знаком абсолютной общественной катастрофы, в Кривенко под знаком еще одной, хоть и весьма призрачной, надежды на – как всегда у нас бывает – последний исторический шанс.

 

Оба они последовательно и не без иронического блеска отстаивали свое собственное «прочь от Москвы». Оба употребляли понятие «Европа» в несколько идеалистическом, если не утопійному, смысле. «Психологическая Европа» Волнового, бесспорно, где-то пересекается с Европой Кривенко. Если бы им довелось жить в одном времени, они, вполне вероятно, редаґували бы тот же журнал или выступали бы на той же радиоволне. И их одинаково ожесточенно обзывали бы как не «национал-фашистами», то «ліберастами» – в зависимости от публичной конъюнктуры обзивальника. Но вполне вероятно и то, что таких двух в одном времени у нас просто не бывает. Поэтому відкладімо до лучших времен все фантазии на тему «нас мало, нас только двое».

 

Сегодня у нас, как и ежегодно в этот день, является значительно более неотложная тема – свобода. Я попробую поразмышлять о ней так, чтобы каждому из них это понравилось. Нет, лучше сказать – чтобы каждому из них это могло показаться интересным. Не исключаю, что где и в чем я буду каждому из них противоречить – ведь об этом им и говорилось, не так ли?

 

2

 

Для того, чтобы поймать свободу хотя бы за хвост, неплохо для начала вспомнить как можно больше ее проявлений или же вариантов ее конкретики. Вообще-то такое красивое слово не должно иметь множественного числа, то есть распадаться на обломки. Поэтому в нашем языке не должно существовать никаких «свобод», а только одна и всеобъемлющая Свобода, визуально, видимо, похожа на ту, что до сих пор поздравляет мореплавателей или других приблуд во время захода в бухты Нью-Йорка.

 

К сожалению, это не так. То есть на самом деле мы допустили множество, согласились на нее и всегда говорим об одном из меньших «свобод». Как например, о

 

– свободу слова, а еще лучше – мысли (впрочем, лучше когда так и не высказанной);

 

– свободу совести, что ее точнее было бы называть свободой веры и безверия;

 

– свободу печати, прессы, публичной речи, а в связи с ней – свободу массового манипулирования сознанием;

 

– свободу собраний, что ее концентрированным лозунгом можно считать «Собираться больше трех!».

 

Все эти свободы традиционно называются политическими и на самом деле являются политическими правами. Непосредственно за ними подтягиваются и другие, не менее важные, но не менее дробленые, свободы, как например:

 

– свобода предпринимательства и присвоение:

 

– свобода передвижения – в том числе и за любые государственные и межгосударственные границы;

 

– свобода и преодоление ломки границ;

 

– свобода изменения собственной идентичности;

 

– свобода выхода за пределы любой идентичности, если и делается чем-то вроде пожизненного заключения;

 

– свобода одежды и в целом внешности;

 

– сексуальная свобода;

 

– свобода творчества (лучше – когда абсолютная);

 

– свобода как отсутствие зависимостей, то есть такая ее форма, которая может быть названа независимостью; если же осознать при этом, что зависимости устраняются отказами от… и с разрывами.., то свобода и есть сплошной отказом от… и сплошным разрывом с…

 

Итак, получается парадокс: чем больше отказов – тем больше свободы; если же под отказом понимать прежде всего ограничения и самоограничения, то становится уже совсем весело: чем больше ограничений, тем больше свободы. Диалектика, конечно, еще та: свобода как сумма ограничений – это свобода как дискомфорт, как пытка и мука. Это также свобода как одиночество, иногда как полное одиночество.

 

Поэтому свобода – это тяжело и сложно, а как процесс – противоречиво. Одна из поведенческих норм приближения к ней – это грести против (течения, массы, общества, народа, общества, системы). Такая задача – грести против – да еще и в полном одиночестве, требует прежде всего бесстрашия. Поэтому преодоление страха – это приближение к свободе, а его полное преодоление – ее достижения. И когда Тарас Григорьевич писал свое «у нас нет зерна неправды за собой», то имел в виду примерно то же самое.

 

3

 

Понятно, что в отношениях нашей страны, точнее, ее общества со свободой мы сейчас опять переживаем плохие времена. В конце концов, добрых в нашей новейшей истории почти совсем не бывало. Вот разве что золотое трехлетие 1989-1991 и, конечно же, несколько месяцев 2004-го. Все же остальное – сплошная серая полоса гражданского инфантилизма и обиды на самих себя и целый мир с очевидным преобладанием трех отчетливо мазохістичних представлений.

 

Первое: несвобода удобнее (надежнее и певніша) от свободы. Из этого же репертуара – свободой не наешься, свобода для сытых, а не для нас, бедных.

 

Второе: свобода – это хаос и бардак, от нее все только ломается и портится, мы не умеем с ней обращаться правильно, она не для нас, нам свободу только дай.

 

Третье: свободы вообще не бывает, это иллюзия и фата моргана, ложный ориентир или еще хуже – выдумка продажных либерастов.

 

Очень показательной квинтэссенцией нашей нынешней путанице в понятиях является так же и тот факт, что «Свободой» назвало себя политическое объединение, которое выступает исключительно с антиліберальних позиций. То есть на самом деле должно называться как-то больше соответствует своей сути: «Государство», «Нация» или «Принуждение», например.

 

Похоже на то, что «свобода по-украински» сегодня у нас все больше значит ее противоположность – так называемую «твердую руку».

 

В то же время, если мне все-таки дано отыскать хоть какое-то положительное представление рядового украинства о свободе, то оно скорее чисто махновское. Именно эта историческая фигура в общем нигде в Украине не вызывает аґресивного неприятие, а наоборот – делается все более модной, что уже само собой является удивительным достижением. Наверное, не свобода, а вольница беглых от господина крестьян и до сих пор остается самым доступным украинскому пониманию общественным идеалом. Относительно самого отца Нестора, то на вопрос, насколько и вообще он был тем, кем себя называл, то есть анархистом, наша встреча сегодня не ответит. Могу только констатировать, что среди господствующих в сегодняшней украинской политике идеологических дискурсов анархизма не замечаем. Не потому ли, что настоящих махновцев было выморено голодом в 33 году?

 

4

 

А что взамен есть?

 

Осмелюсь выделить три ведущие дискурсы, на которых сегодня прорастает и цветет вся наша внутриукраинская разобщенность и ненависть – пострадянсько-пророссийский (по количеству сторонников все еще самый многочисленный), националистически-государственный и либерально-прозападный. Здесь удобное наблюдение: в решающей для страны кампании 2004 года второй и третий объединились, что позволило победить их ставленнику, то есть наконец показало отсутствие за первым – пророссийским – абсолютного большинства.

 

Трактовка свободы в каждом из этих трех дискурсов является одним из камней преткновения, то есть моментом непримиримых различий. Так, в первом из них это трактовки можно свести к емкого русского выражения «какая гадость!». Политическим идеалом здесь является недавний президент, а ныне просто национальный лидер соседнего государства со всем набором характерной для его персонального дискурса антипіндоської риторики, со всеми его «мочить в сортирах», «шило в стенку», «мазуриками» и «это тебе за Севастополь». В такой системе координат о свободе лучше даже не вспоминать, а один из самых прекрасных исторических проявлений ее объективной самореализации – распад СССР расценивается как «самая большая трагедия XX века».

 

В националистически-государственному дискурсе трактовка свободы можно описать также через неґацію, но скорее скрытую: свобода – это в целом хорошо, мы даже партию так назовемо, но сначала пусть сильное государство, сильная Украинское Государство Превыше Всего, а что путь к ней сложный и длинный, то сначала – запреты, барьеры, границы, а уже затем – разрешения. Если в них, в разрешениях, вообще еще будет хоть какая-то потребность.

 

И только в либерально-прозападному дискурсе свобода трактуется как норма. Но он как раз меньше всего слышен. Странно, что еще слышен вообще.

 

При этом все без исключения политические силы оперируют в положительном смысле понятием «демократии» или его лукаво-популистским отечественным заменителем «народовластие». На самом деле хорошо, что это понятие является всего лишь фикцией. Реальное народовластие кажется мне ужасно опасным. Ведь бывают такие народы, что лучше… Лучше себе этого народовластия даже не представлять. И все же: почему все они так подозрительно согласны с «демократией»?

 

Думаю, в «демократии» им всем нравится то, что это тупая власть некоей эфемерной большинства над некой эфемерной меньшинством. То есть задача каждой политической силы, как всем им кажется – это выигрывать выборы и становиться частью большинства, чтобы получить максимум наслаждения от давление меньшинстве.

 

Возвращаясь к «народовластие», попробую перефразировать известную банальность о том, что не бывает плохих народов. На самом деле не бывает хороших народов, но в каждом попадаются неплохие люди. Вот только мне кажется, что они всегда и везде в меньшинстве. Поэтому реальное народовластие (как в нацистской Германии или сталинской России) просто уничтожает их – в полном согласии с демократической процедурой.

 

Единственной защитой от такого уничтожения является не просто демократия, а либеральная демократия. То есть система, в которой большинство не может ущемлять меньшинство, как бы того хотела. То есть большинства могут откровенно не нравиться, скажем, цыгане, ґеї, жидомасоны или воины УПА, но она в силу безотказного функционирования либеральных общественных механизмов – ни в чем не сможет обидеть их.

 

Либеральная политическая система, а вслед за ней и либеральное мироощущение является одним из самых красивых порождений западной цивилизации. Оно, будто настоящее вино или хороший сыр – по ним целые века культурного вызревания. Что касается нас, то это пробный камень – насколько мы способны в него вжиться, сделать его своим, усвоить все тончайшие составляющие. Другими словами, это вопрос нашего будущего и того, где мы в итоге окажемся, в какой из цивилизаций.

 

5

 

Времена, что мы сейчас их проживаем, плохи еще и тем, что третий дискурс – об этом я уже говорил – почти полностью отсутствует в нашей политической высшей лиге, а если и заявленный в ней, то скорее для фасада: чтобы немного поморочить голову западным спостережникам. Рассуждения только или прежде всего циничными категориями электората привело к сплошь популистской жестикуляции всех без исключения политических игроков. Выступить в такой ситуации проводником подлинно либеральных ценностей равнялось бы самостраті камикадзе. В головах этого самого электората слово «либерализм» является преимущественно бранью, что напрямую ассоциируется с не слишком привлекательными эпитетами «гнилой» или «продажный».

 

Причины такого положения вещей, конечно же, в первую очередь, обусловлены исторически (но у нас все без исключения, к сожалению, обусловлено исторически) и накапливались на всем историческом пути – от «тяжкого наследия византийской» к мазохістичного разочарование оранжевым вспышкой революции.

 

Однако есть еще и базовая, чисто психологическая причина: нетолерантна позиция всегда более привлекательна, а значит и популярнее, чем толерантна. Ненавидеть – всегда более секси, чем примирюватися. И популисты это хорошо чувствуют.

 

До этого еще и целая система виховуваних (кстати, так же веками, словно какие-то антивино или антисир) психологических предубеждений в отношении тех краев «по другую сторону пропасти», где либеральная система таки победила и утвердилась, в частности, в Европу. Украинское общество, как никакое другое из соседних (российского не учитываем, оно аномальное) подвержено до стереотипов и штампов. Употребление слова «Европа» обязательно тянет за собой эпитет «сита» и ставит его впереди. Все, на этом дискуссия исчерпывается. Все, что можем сказать о европе – она сыта. Чего здесь больше – незнания, зависти или презрения? Мы сегодняшние – это особенно клинически сложный случай якнайхимернішого сочетание комплекса неполноценности с манией величия. И с этим что-то обязательно нужно делать.

 

6

 

В последние месяцы я время от времени задумываюсь над феноменом едва ли не всеобщей, такой, что даже из всех щелей и дыр шипением вылезает, ненависти украинцев к своему действующего президента. Ладно, я согласен, что никто не может быть как-то особенно увлечен им, оснований для этого он нам и вправду так и не подарил и, судя по всему, уже и не подарит. Но эта повсеместная ненависть?

 

Мне кажется, самой большой виной гражданина Юща в глазах всего украинства является не розплямкана свобода и отсутствие политической воли к реальным изменениям, и не крайне незґрабне обращение с правильными идеями целом, которое лишь компрометирует их, а тот факт, что он так никого и не посадил. Этому народу, оказывается, действительно хотелось расправ и когда он их не получил, то постепенно возненавидел того, кто их тормозит. Впрочем, я не могу поверить, что тогда, в ноябре и декабре 2004 года, мы все стояли на Майдане за то и только за то, чтобы кого-то там пересадить. Хоть теперь из всего следует, что да, что, оказывается, именно это было мотивацией номер один для тех сотен тысяч просветленных и редкостно красивых людей. Не собственная свобода, а чья-то тюрьма. Так, гражданин Ющ и действительно подлизывался к ним, он же много раз повторил, что «бандиты будут сидеть в тюрьмах». Это звучало безответственно, потому что неконкретно, и ни к чему не обязывало. Какие именно бандиты, какого уровня? Фальсификаторы выборов? Или похитители шапок? Или первые и вторые в одном лице? Или просто какие-то карманные воры? Оказалось, однако, что из всех лозунгов Майдана именно это показалось украинскому народу милым. И теперь он не может подарить Ющеві именно этого саботажа репрессий, говоря модно, высадки на посадках. Но – черт возьми – неужели это действительно они, в очередной раз спрашиваю себя. Такие красивые и свободолюбивые на Майдане, неужели они для того все это выстояли, делясь даже с противниками хлебом и теплом?

 

7

 

2004 год стал моментом обнажения сути: усыпленный и законсервирован от начала 90-х конфликт унаочнився и, что называется, прорезался. Так, его раздули – и в значительной степени извне, это понятно. Но нельзя закрывать глаза на его объективность. Это не совсем то же самое, что «комплекс двух Украин», но оно в значительной мере коррелирует именно с этим комплексом.

 

Но что это за конфликт, собственно говоря? О чем в нем говорится?

 

Одна из сторон этого конфликта, еще в конце 1991 года голосуя за независимость Украины, отказалась отдавать себе отчет в том, что эта независимость имеет смысл только в случае категорического разрыва со всем советским. Именно его, этого разрыва, эта сторона категорически не хочет и в своих стремлениях советских во всем по-синівському возлагается на Россию как на внятного «ґаранта советскости» то бишь возвращение к ней. Независимость Украины уже в целом воспринята ею, но скорее как некий переходный этап к какой-то новой формы старого союза.

 

Противоположная сторона (тогда, в 1991 году она была в явном меньшинстве) осознает, что прошлого не вернуть и это хорошо. Украинская независимость является целью в себе, а для того, чтобы ее не потерять, следует прежде всего держать безопасную дистанцию от России, которая с одной стороны вроде бы эту независимость признает, с другой же – делает все возможно (пока только возможно) для ее расшатывания. То есть чтобы ее, независимость, не потерять, следует искать для себя другой, нерусской цивилизационной привязки.

 

В том, что в 2004 году этот конфликт обнажился и розконсервувався, можно увидеть прежде всего позитив, сравниваемый с драматическим обострением болезни, без которого невозможно лечение и выздоровление.

 

Без него невозможно, но возможно ли вообще? Вот оно, найвідкритіше из наших вопросов.

 

8

 

Упомянутое обострение, или же пробуждение приспаного конфликта повлекло за собой вспышку того, что я дальше буду называть «очагами высочайшей нетерпимости». Под ними я понимаю своеобразные тематические узлы, относительно которых свободу суждения в нашей сегодняшней общественной дискуссии частично или полностью заблокировано. То есть право на существование имеют только два экстремально противоположные подходы, все остальное просто отбрасывается. Другими словами, мы имеем лишь нетолерантность.

 

Вот хотя бы несколько таких очагов:

 

– ОУН – УПА, фигура Степана Бандеры и «бандеровщина» как явление;

 

– в целом история XX века (к слову – больше похожа на истерию) с двумя эмоциональными пиками: Голодомор и Вторая мировая война;

 

– крымские татары, их суверенные права;

 

– антисемитизм и Холокост (особенно если начала Холокоста выводить от Богдана Хмельницкого);

 

– ксенофобия и расизм, неготовность значительной части украинского общества воспринимать культурно-этническое многообразие мира без враждебности.

 

Это лишь некоторые из узлов, которые прямо-таки дышат жаром. На самом деле все они родом из ксенофобии, этого, как утверждает Николай Рябчук, базового инстинкта, взрывоопасной смеси страха с презрением.

 

Психологический механизм образования таких очагов высочайшего нетерпимости достаточно понятен. Например, в ситуации с ОУН и УПА имеем противостояние большого и категорического «или – или»: или герои и святые, или военные преступники и нацистские прихвостни. В общественной дискуссии удобнее артикулировать лишь какую-то одну из этих двух экстрем, особенно между своими – в зависимости от региона, в котором живешь или находишься. (Вот они где, эти сакраментальные две Украины, да и двадцать две Украины тут же!)

 

Из этого попутно следует достаточно неутешительный вывод: наши суждения относительно каждого из очагов определяются не работой нашей же мысли, не самостоятельностью персонального искания истины и независимым формированием убеждений, а тупо детерминируются всевозможными внешними факторами вроде региона, в котором родился, рос и живешь, происхождения, семейных традиций и взглядов, внешнего давления общества. Еще невтішніший вывод: если именно эта детерминация будет сохраняться и дальше, то перспективы взаимопонимания у нас просто не существует.

 

9

 

Еще немного о заблокированной свободу суждения. Выражаясь на одну из упомянутых тем высочайшего нетерпимости, ты зачастую вынужден оглядываться и ограничиваться. То есть высказывать не всегда и не совсем то, что думаешь – учитывая хотя бы на актуальную политическую ситуацию. Например, любое критическое суждение об УПА, объективно полезное и даже необходимое, может быть замовчане учитывая то, что объективно же прибавит голосов каким-либо так не нравится регионалам или коммунистам, а что может быть хуже.

 

Комфортнее всего – это присоединиться к одной из экстрем и громче других кричать «герои!» или «преступники!».

 

Самое уязвимое – искания истины между экстремы, независимость точки зрения, за которую сразу же достается с обеих экстремальных сторон.

 

Немного по касательной и анекдотичного: в своем дотеперішньому жизни я дважды встречался с требованиями лишить меня украинского гражданства и гнать из Украины прочь. Однажды этого потребовала Наталья Витренко, другой – какой-то интернет-активист объединения «Свобода». Вот уж действительно: жить в обществе и быть от него свободным невозможно!

 

10

 

Я не имею другого рецепта преодоления этой нашей общеукраинской неволе, как только время и исторические изменения. За то, что они именно исторические, они ужасно медленные с перспективы человеческого персонального времени и перспективы человеческого биологической жизни почти невидимые. Ускорить их может только что-то катастрофическое, например резкое внешнее вмешательство, скорее – русское, но я не уверен, и цена, которую за него при этом придется уплатить, действительно его, этого ускорения, стоит.

 

А с другой стороны – где гарантии того, что исторические изменения возможны только к лучшему? А если ситуация будет только ухудшаться, и пробужденный конфликт и дальше пробуджуватиметься, к тому же все более бурно? Это сейчас мне кажется, что хуже не бывает. Хотя на самом деле – существует предел худшем?

 

11

 

Так вот, как говаривал блаженной памяти Юрко Покальчук.

 

Если достижение свободы на уровне социума, другими словами, если вызревания в Украине свободного общества является перспективой весьма отдаленной и туманной, то что стоит со всем этим делать на уровне персональном, индивидуальном измерении?

 

Максимально отделиться – прежде всего материально, а значит и ментально – от государства, народа, страны, общины, партии?

 

Методично и последовательно разрушать любые привязки к ним, рубить концы?

 

Как можно меньше времени проводить в Украине, чтобы невольно не мараться о ее политикум, медиа, свалки, о ее так называемые чистые обочины, за которые кто-то кому-то и почему-то постоянно благодарит надписями на придорожных щитах? В ее отчаяние, уныние?

 

Любить ее издали, из гигиенически безопасного расстояния?

 

Стать гражданином мира? Перестать быть гражданином вообще – даже мира?

 

Избавиться наконец от иллюзий и перестать вопреки очевидному считать свой народ мудрым, трудолюбивым, честным, храбрым и добрым (каким он сам себя преимущественно считает), потому что в действительности он глуповатый, ленивый, вороватый, трусливый и злой?

 

Не участвовать, избегать, обходить стороной, держаться подальше и отказывать в сотрудничестве?

 

Не подписывать никаких бумаг, а подписав, не выполнять подписанного?

 

Любить, так, все-таки любить родину, но не автоматически, а за то, за что она заслуживает – например, за относительно хороший и относительно дешевый коньяк или за особый потенциал надежду?

 

Перестать наконец верить в то, что ты (он, я, она, мы) способны изменить эту медленную и бестолковую тварь, потому что если ей суждено измениться – изменится и без нас, а нас и не спросит, как оно и произошло на Майдане в 2004-м?

 

Но никогда не переставать верить, что измениться ей все-таки суждено?

 

12

 

Постичь наконец свободу как вакуум, как и полное отсутствие привязок и зависимостей, обязанностей и – черт с ними! – прав. А тогда в этом вакууме почувствовать себя таким одиноким, беззащитным и внезапно смертным, словно еміґрант, но значительно хуже. Чтобы наконец прийти к пониманию: истинная и единственная свобода – это когда ты никому-никому уже не нужен. Россияне, обращаясь к таким, говорят: «свободен!».

 

И таким образом осознать одну достаточно жесткую вещь: свобода ужасная, а единственный путь, который ты имеешь – это искать от нее спасения в давних зависимостях, вымышленных узалежненнях и очередных поневоленнях.

 

13

 

Теперь еще немного о тех, чей сегодня день.

 

Первого, Николая Хвылевого, я никогда не видел, но, кажется, однажды почувствовал. В тот день я впервые был в Харькове, город мне открывал поэт Игорь Пилипчук. Мы стояли в том самом дворе бывшего писательского дома «Слово». Мой проводник показал мне напівпрочинену форточку, именно того кабинета, именно с нее в воскресенье 13 мая 1933 года вырвался в подворье звук самого меткого, ну просто-таки обреченного на меткость, писательского выстрела. В соседнем подъезде, в квартире Михайля Семенко, накануне была гостиная, выпивали где-то до четырех утра, потом долго расходились, пели, выйдя из подъезда никак не могли успокоиться, на улицах уже кое-где отдавало полуразложившимися трупами умерших от голода крестьян, крик Семенкових гостей, наверное, мешал Волновом в его последнюю ночь. Так мне показалось той минуты. Возможно, потому, что форточка будто подала знак и будто сама собой закрылась – на самом деле, понятное дело, от ветра.

 

Со вторым, Сашей Кривенко, я в последний раз виделся посреди лета 2002 года в Киеве. Немного не так. Последний раз я с ним виделся на его радио в феврале следующего (и последнего) года. Зато летом 2002-го я последний раз с ним, как это красиво называется, набувся. Мы начали в каком-то большем обществе, затем оно понемногу распадалось, уменьшалось, дрібнішало, наконец поступила ночь и мы были только вдвоем, то есть еще где-то какую-то последнюю распилы, зажовуючи кольцами лимона в сахаре. Он все время говорил о своей семье, о Винниччину, про деда, который в 20-е годы отправился в атамана Волынца и тушил красных как мог в лесах под Гайсином (ну конечно же – в тех самых!), я отвечал ему словом «Гайсин», а он тогда выложил все, что имел на душе. Что он обязательно отвезет меня туда, чтобы я там пожил ну хотя бы несколько недель, чтобы немного послушал людей – из семьи и не из семьи, всяких. Он говорил, что это роман, что это наши «Сто лет самотности», и он мне его заказывает. И мы ударили по рукам, ибо все это показалось мне таким замечательным и правильным, что аж іскрило от радости.

 

Поздней осенью он позвонил и спросил, когда едем. Мы договорились о следующее лето. Однако следующим летом у него уже не было.

 

Я ничего конкретного ему не обещал, но я ему должен.

 

Последнее предложение снова о свободе: в вакууме уже невозможно дышать, но вполне возможно светиться.

 

Лекция свободы памяти Александра Кривенко, 13 мая 2009 года, Украинский католический университет (Львов).

 

 

 

 

Если Вам интересна эта запись, Вы можете следить за ее обсуждением, подписавшись на RSS 2.0 . Комментарии и пинг закрыты.