Наши коляды.

Рубрика: Новости

И.

 

Собственно вышла из печати хорошая партитура, обнимаюча 20 найпопулярнїйших коляд церковных, підложених под ноты на четыре голоса мужескі. Гармонизації доконал и выдал п. Остап Нижанковскій. Користаю по случаю сего он и надходячих Праздников Рождества Христова, чтобы высказать несколько внимание в наших песнях церковных взагалї а особенно в колядах.

 

Піснї церковные, а собственно піснї набожные, это произведения, которые значительно отличаются от тех «песен» (гимнами, славословій, канонов и т. п.) церковных, которые обняті уставом церковным и поются от веков во богослуженя по грецкому обряда. Песен набожных грецкій устав церковный не знает; в церкви православной в России они не истнують, а введены отчасти в богослуженє они являются только в церкви греко-католицкій, уніятскій. В значнїйші праздники они поются декуди при павз, которые заходят между единичными чинами богослуженя, н. пр. между утреней а литургией, перед вечерней, во время обходов по полям и иных процессий, особенно-же при богомільних вандрівок на отпусти в больших компаниях и во время обходов тех компаний по местам паломнические. С давна также духовеньство пропаґувало те произведения церковной набожности между людьми, чтобы ими заменить «поганьскій», свойственно світского содержания колядки и другие обрядовые піснї народные. И беспрекословно, пропаґанда и, а еще слишком несомненная поэтическая стійність многих набожных коляд довела до того, что в некоторых окрестностях народ отнюдь перезабув древние колядки светские, а поет только те книжные, церковные.

 

Что коляды церковного содержания, а хотя бы некоторые из них тїшаться широкой популярностью, сего найлїпшій доказательство видим в том, что могли они перейти в уста народа не только в сторонах и к ныне уніятских, но удержалися и в таких сторонах, где уния упала еще в XVIII веке (на Волинї), или в таких, где она никогда крепко не стояла, н. пр. в кіївскій губернии. Доказательством ых истнованя на Волинї и Поділю, в Брацлавщинї и т. д. сборник песен Чубиньского, в которой находим книжные коляды (Ой видит Бог, видит Творец, Новая радость стала и т. ы). Что и в Кіївщинї они поются, а хотя бы пелись недавно, на сие имеем доказательство в Шевченково «Назари Стодолї», где колядуючі казаки в 1-м актї под окном сотника поют звістну песню из «Богогласника», что починаєся словами «Видї Бог, видї Творец», только перешлюфовану на народный язык.

 

Что те песни имели некоторое влияние и на поэтическое творчество самого нашего Кобзаря как одни из первых образцов книжной поэзии, которые дошли до сведения бедного сїльского школяря в дяківскій синагоге на сие имеем кабаре: классический доказательство в словах самого Шевченко в его «посланію к Козачковскому». Вот си памятные слова, полные глубокой горечи и тоски:

 

Давно се дїялось, еще в синагоге
Таки у учителя-дьячка
Хорошенько украду пятака, —
Чтобы не услышал кто, не увидел, —
Виспівую тай плачу.

 

Си жалобные слова живым гулом отзываются в душе каждого, кто перешел сїльску школу. Те же обычаи — переписывать колядки и учиться их на память, держались еще и за наших времен, в 1850-ых и 1860-ых годах, как долго печатные ых изданий были рідкостью. А и слова си доказывают безсумнївно, что и сам Шевченко, будучи сїльским школьником списывал и пел колядки из «Богогласника». Правда, колядки, которая бы начиналась словами «Три царіє со дары», в наших печатных изданиях нет, но для меня нет сумнїву, что Шевченко в более чем приведенных словах вспоминает о звістну прекрасную колядку «Радост нам ся представляет»; вторая строфа той колядки зачинаєся именно словами:

 

Трие цари со дары
Христу поклон отдали.

 

Можем затем без большой ошибки принять, что наши, уніятскі піснї набожные с самого детства оставили значительный надлежало в памяти Шевченко и имели некоторое влияние на его поэтическое творчество. Влияние тот я видел-бы в основном в религійній окрасці его стихов, в той замечательной наївности и простотї, с которой поэт наш привык во всяких случаях обращаться к Богу; наивность и является одним из первых характерных признаков поэзии Шевченко, которой бросается в глаза чужинцеви*).

 

Уже это одно могло бы быть достаточним, чтобы обратить на наши набожные піснї внимание историка нашей литературы. Но внимание и будет тем пильнїйшою, если скажем, что те піснї набожные составляют бесспорно найціннїйшій вклад, какой внесли в нашу литературу уніяти в XVII XVIII веках, составляют обок произведений Ивана Вишеньского и интермедій Гаваттовича найкрасшій памятник, — памятник, на которой только сподобилась наша прикарпатска Русь перед Шашкевичем. Увеличится еще внимание историка литературы, когда приглянется процесови повставаня тех песен, жерелам, из которых они черпали свое содержание, традициям литературним, которые в них находили более или менее ясный отголосок, а вкінци когда через порівнанє с церковными песнями других народов постараєся оценить ых свойственную стійність литературну. Я позволю себе в коротенькім нарисї осветить близше здесь возвышенные пункты. Специальный розслїд тех вопросов, которые вяжутся с нашими набожными песнями, не может иметь места в часописї предназначенной для широкой публики.

 

*) Смотри н. пр. К. Е. Franzos. Kleinrussische Poeten, статья напечатана в берлиньскім тиждневнику «Die Nation», (N-r 2 с октября 1889) где подана вот какая характеристика україньскої школы литературної взагалї, а особенно нашего Кобзаря: «Es sind niсht blos Vorzüge einer edlen und berechtigten Tendenz, welche wir dieser (der ukrainischen) Dichterschule nachrühmen dürfen. Beheit der Empfindung, schlichte, ungeschminkte aber eсht dichterische Ѕргасһе und insbesondere ein seltenes Vermögen, plastisch zu gestalten, technet alle diese Talenten aus. Sie sind origenell, weil sie durchaus volksthümlich sind; unterscheiden sie sich von den Dichtern des Westens eben so und, wie eich ihr Volk von denen des Westens unter scheidet. Wenn sie klagen, so es geschieht sichtlicher, greifbarer Schmerzen wegen; sie dichten aus einem Volkstum heraus, in dem es nun tiefe Nacht ist, aber eine Nacht, welche von den Sternen ruhmvoller Erinnerungen tröstend erhellt wird. Ihr socialer Horisont ist ein enger, ihre algemeine Bildung eine geringe, sie sind naiv im guten wie im schlimmen это определено des Wortes. Im Grunde ist ihre Poesie niohts als veredelte, vertiefte Volkspoesie, nichts weiter. Aber schon dies ist so unendlich viel, dass diese Poeten sicherlich der eingehendsten Beachtung werth sind, und besonders der grösste unter ihnen, Taras Szewczenko» (Nation, стр. 27, смотри также того же автора книгу «Von Don zur Donau» 1877.) Заметим при нагодї, что К. Е. Францоз, судя по многим признакам, очень слабо знает украиньских поэтов, особенно по Шевченківскої суток, так что повисша характеристика списана правдоподобно с одного Шевченко.

 

[Дѣло, 25.12.1889]

 

II.

 

Реформация религійна с начала XVI. возраста дала могучий толчок розвоєви духовном и литературном всех европейских народов. Толчок тот дался услышать и нашем народовы, хоть посередно, и все же достаточно сильно. С полуночи через Литву и Белую Русь доходило до нас протестантство непосредственно, проявляясь такими трудами, как перевод Библии Скорины, Будного Катехизис и т. ы. Прямо с запада доходил еще давнїйше гуситизм, продерлось пізнїйше социніянство. Но далеко важнїйшою была вторая филя того могучего движения — католицка реакция против реформации. И реакция католицка захватила всю Польшу, отдала в ней все почти вихованє публичное в руки Иезуитов, а желая получить для Рима возмездие за казненную Нїмеччину, Англию и часть Франции, удвоила соревнования польски около ассимиляції рускої шляхты и около сотвореня унии обряда грецкого с римским.

 

Под конец XVI. возраста одно и второе ей в значительной степени удаєся. В г. 1596 состоялся звістний собор берестейскій, где русские владыки приняли унию с Римом, а в несколько, около спустя умер князь Константин Василий Острогскій, последняя мощнейшая опора православной Руси. Но собственно те победы католической реакции, которая быстро спустя справилась и с глубоко укоренившимся литовско-польским протестантизмом, разбудили и в Русинам дремлющего духа протеста, попхнули ых на дорогу организации общественного и освітної. В часї собора берестейского уже истнували и достаточно были змоглися многочисленные церковные братства во Львове, Луцке и т. д., но и за теми братствами были уже подготовлены силы, что должны были начать борьбу с реакцией католицкою на том же полы, на которые она считала себя побідителькою, т. есть. на полы образования и науки теологичної. Гордые слова Иезуита Жалобы, что католицизм — то свет, а православие — тьма и невежество, иначе надлежало глубоко в души заболїти каждого Русина и вызвали большую полемичну бурю. Одповіди на постановления берестейского собора и на підпираючу те определения книгу Жалобы О jedności kościoła Bożego выходят и из Острога от князя Константина Василия, и от псевдонимного и весьма талантливого Христофора Филалета, и вкінци из далекой Атоньскої горы от нашего знаменитого Червоноруса Ивана Вишеньского. Особенно сей послїдний муж, хоть не заботился отнюдь о том, чтобы письма его были печатные, но бросал их в народ языков оживляючій дождь, пусть падают где хотят и пусть с ними будет что хочет, — сделал много для скріпленя церковно-громадских организаций в нашем крае и для обращений братьев на путь образования. «Письма мои читайте на собраниях — учит он в предисловии к збірничка своих произведений, спрятанного в рукописи в монастири підгородецкім, — пусть читает оден, кто к тому найздатнїйшій, пусть читает отряды и небольшими кусочками, по две или три стороны на раз, чтобы кождый братчик мог ых вирозуміти и поразмыслить. А прочитав подавайте дали или перепишите.» Правда, Иван Вишеньскій не советует закладывать школ в западном духе, противный западной схолястичній премудрости с й Плятонами и Аристотелями, советов бы оградить Русь от того движения, который охватил всю Европу, но что-же, когда собственно своим накликуванєм к думаня, до чтения книг, в организации братств — он был одним из могучих пропаґандистів того движения. Писания его, горячие, сильные и енергичні; по чуть беспорядочные как импровизація, но все верные духови автора, читаемы были пристально. Не выдаваемо ых печатью вплоть до наших времен, ибо еще при его жизни (перед г. 1625) в литературі нашей завели перворядне место прочие люди, изучены собственно в тех школах, на той схолястичній философії а по части и в духе того века возрождения, против которых выступал Иван Вишеньскій, Ставровецкій, Калнофойскій, Могила, Галятовскій, Баранович, Сакович, Смитрицкій — целый ряд людей енергичних, талантливых, трудящихся и как в свое время очитаних и ученых, достойно представляющих наше литературне відродженє. Восстают школы и школьные учебники, начинаются дослїди над языком и пробы витвореня языка литературного на основании церковного языка, с большей или меньшей примішкою языка народного. Ученые иерархи выдают ценные книги церковные, Острогскій заставляет целую комисію работать над переводом и виданєм Библии, которое должны еще и отныне считать образцовым. Литература полемично-теологична розвиваєся сильно, но при ней начинает расти и литература світска. Перекладуються на нашу новую такие мировые книги, как gęsta Romanorum. Какая-то неведомая рука пересаживает на Белую Русь такую чужеземную цветок, как лицарскій роман о Трістанї и Изольдї. Другой безымянный автор перекладывает на чистую почти язык народную протестантскі піснї церковные, чтобы дать тексты для пения — может на собрании братств, в большей половинї занятых духовными делами. Львовянин Гаваттович пишет также почти чисто по-народному свои интермедії — в котї в мешке и в найкрасшім сне, черпая сюжет к ним то ли с польской книжки людовой в Sowizdrzale, с й нїмецкого оригинала в Тіll-ю Ulenspiegel-ю. С запада через Польшу или непосредственно с Нїмеччини приходит к нам и религійна драма и вертеп. Во второй половине XVII века видим драму религійну уже расширенную, представлена драматические идут в Киеве, Каменци, Львове, наверное, и в Жовкви, в Собєских, ибо в Еловые круг Жовквы доховався досы текст одной такой драмы, о муках Христовых. Она писана языком народным в смесь с полонизмами и немногими словами церковными, а пролог написанный по польски; однако дух в нем далеко не католицкій и фактический скелет библійного оповіданя о муку Христову очень перемінений. Одновременно с теми западными наплывами оживают и старые наши литературні и церковные традиции, появляются новые лїтописи, хронографы, сборники житий святых, новой популярности набирают старые ипокрифи, из которых некоторые, как знаменитая книга Еноха, переводятся и на народный язнк.

 

Но все то делают православные или протестанты. Значительная часть южно-русского народа, которая тем временем перешла на унию и в XVII веке переходила чем раз больше, вместе с відлученєм от церкви всхідної словно-бы пропадает для Руси. Уніяти в значительной части пишут по польски, а хоть и не чураются Руси, то все же можем смело сказать, что уния в XVII веке не выдала почти ничего такого, что могло-бы стать под пару более чем приведенным произведениям православных и протестантов.

 

В XVIII. в. основно зміняєся состояние нашей литературы, и зміняєся не хорошо. Хмельницкая область, Виговщина а дали Руина подкапывают индивидуальне жизнь нашего народа, переносят центры єго духового движения в другие стороны. Литература духовная бросается, а с волной підчиненя кіївскої митрополии под патриархат московский центр той литературы переносится в Москву, а на Украине починаєся систематическое нищенє тех памятников нашей литературы и труда, которые еще недавно так сильно піддержували православие в нашем крае, но в глазах московских ортодоксов были не достаточно православными. Жите народное передвигаєся на лївий берег Днїпра, народ занимает большие пространства Слобідскої Украины. Среди козацкої старшины какой-то время держаться еще традиции литературні XVII. возраста, восстают обємисті лїтописї казаческие Величко и др., в значительной части компиляции и переработки давнїйших записок. Потомки старшины козацкої рвутся к европейской образования, но одновременно чем раз больше русификуються, а местная литература в самом жерелї розбігаєся на два течения языковые: россійску и народно-украинскую. Все, что более или менее подходило к этой второй течения, с горы было осуждено на то, чтобы бутнїти в поросї библіотек или распространяться примитивним способом так, как переписуванє. Ни лїтопис Величка, ни стихи Климентия, ни драмы Довгалевского, и стихотворная переработка новель Боккачія, ни множество других литературних произведений того времени не были публиковані печатью, не сделали на украинскую общественность того влияния, которой бы могли сделать при незначности и слабім развития тогдїшньої литературы российской.

 

Не лїпше дїялось и в той части Украины, что осталась под Польшей. Лишенная главного своего центра — Киева и главной своей силы — казачества, которое привернулось к России или шарпалось в безплоднім а фатальнім «шатанію между чахи и ляхи», и часть нашего края была слишком сама в себе раздвоенная разницей обрядовой. Православие, которое хоронило наибольшую часть литературної традиции XVII. возраста, упадало чем раз больше под напором католицизма и унии. Вовремя починаєся здесь обертанє глаз на север, откуда Скит Манявскій получает постоянные підпомоги, куда 1668. ездит игумен підгородецкого монастыря Ломиковскій в мисії от львівского владыки. Но и уния, которая с началом XVIII. возраста в Красной Руси берет решительный перевес, не может среди польской суспільности ни в польском государстве добиться рівноправности с латинством и бросается чем раз низше. Василіяне полонизуються, более чем духовенство бореся в свои права и привилегии, братства підупадають вмиг из зубожінєм мещанства. Когда судить с печатных плодов тогдашнего писательства, то казалось-бы, что всякой самостоятельное движение духовой замер ту полностью. А между тем так не было.

 

В лонї той бедной, опущенной и погордженої суспільности рускої доконувався, хоть отряды, значучій поворот, переварювались традиции литературні XVII. возраста, делались несмелые но все таки замітні шаги в том направлении, который был единственно спасаючим — к народу, к народной речи. Слїди такой эволюции мы видим в некоторых рукописных памятниках того времени. Найдальшими й этапами являются такие произведения с остатного десятилїтя XVIII. в., как «Букварь языка словенского», изданный во Львове 1790 г. с добавленной при кінци его «Свіцкою полїтикою» писаной почти чистым народным языком, как «Богогласник» издан в 1791 г. в Почаеве и выданные тем же 1796 г. «Науки парохіяльния».

 

«Богогласник» мы считаем найважнїйшим произведением червонорускої литературе XVIII. возраста, одиноким важным достижением уніятским на полы нашей литературы во времена Чайковского. Мы преподнесли уже понемногу в первом роздїлї сеи разведки, в чем видим важность «Богогласника». Здесь обратим внимание еще на некоторые вторые моменты.

 

«Богогласник» не является произведением одноцільним ни с одного времени. Сие есть сборник церковных песен, которые восстали в лонї унии в разные времена, происходили от разных авторов и писаны были в разной духе. Есть это не сборная труд группы людей, но скорее достижение долгой работы нескольких поколїнь; некоторые піснї родом из XVII. возраста, вторых авторы дожили еще XIX. возраста, как Дм. Левковскій, который умер в 1821 г. в Дрогобичи. Не все піснї, образованные в том длинном часї, вошли в «Богогласник»; собиратели его сами говорят, что исключили много таких, которые либо по-для старосты, попсованих рукописей и кепских копий произошли непонятные, или таких, которых текст был хороший, но мельодія незвістна. Разумеется, что кроме того уйшло их внимания много песен, которых и текст был хороший и мельодія звістна, но которые рассыпаны были где-то по рукописных сборниках или співались по дальних уголках края. Здаєсь слишком, что сборщики троха неохітно давали место в сборнике песням зложеним в чисто народном духе и на народном языке; по крайней мере в двух местах «Богогласника» они віддїлюють отдельно піснї «простійшим языком сложенния». Документно знаем в одной песни, писаной народным языком, а в духе народных песен, что она звістна была одному из авторов и собирателей «Богогласника»‘, упомянутом уже Левковскому, но в печатный «Богогласник» не вошла — может по-своему слишком світского содержания; это хорошая «Песнь о світї» или «Песнь моральная в плачливом станї более низкого студента», написанная Александром Падальским перед 1750 годом.

 

Кто были авторы тех песен? Акростихи самих песен спрятали нам этаж 20 названий, но все те названия мало нам говорят. Кто были те Левковскі, Вольски, Достоєвскі, Мастиборскі, Моравскі, Пашковскі, Тарнавскі, Дяченко и др., которых память погибшая, а которых піснї поются и доси набожным руским народом? Лїтописї церковные и светские ничего не говорят нам о них; разве где случайні записки на марґинесах книг церковных или не менее случайно доховані шематизм и помяники смогут нам указать состояние и дату смерти одного или второго из тех скромных тружеников нашего слова. А все же с другой стороны имена ых и говорят нам где что. Они показывают, что истинная набожность, правдивая, тихая и глубокая сила слова нашего, которая в ту тяжелую пору высохла была на сливках нашей иерархии, живым ключом била среди низшого монастирского и отнюдь низкого світского духовенства, а то и среди малограмотных но тем близших к народу дьяков. Простые братья и послушники монастирскі, светские духовные и дьяки — се по нашему мнению авторы тех песен. Все это народ бедный, робучій, покривджений судьбой, народ, который вмиг из упомянутым уже Падальским справедливо мог о себе сказать:

 

А хтож на сэм світї без долї вродился,
Поэтому мир бесполезное как кругом котился;
Лета плинут бесполезное, как бистриє реки,
Времена молодиє как с дожджу потоки,
Все то бесполезное минаєт.

 

Никто мужа в несчастью не знает,
Как на себе сукней богатых не имеет,
Хочай бы поп был и честного рода
Как немаш в кишени, то определенное несогласие.
Хоть бы бил намудрішший.

 

Среди такого-то народа, который был словно типичным экспонентом долї целой рускої интелигенції, целого русского житя духового, восстала между нашими и те безименні, торжественні, радістні піснї, которые через несколько дней роздадуться в кождій русский доме, по-под віконню найбіднїйших русских жилищ, всюду неся хоть на момент радость, тепло и свет, что плывет с правдивого піднесеня духа в сферу идеальних желаний и соревнований. В таких то сумрачних низинах зародились те правдивые жемчуг церковной поэзии, наши колядки о Того, который

 

Убого ся родил,
Богатого огорчил…

 

(Дальше будет.)

 

[Дѣло, 26.12.1889]

 

III.

 

Рождественские праздники — это без сомнения найпоетичнїйше праздник у Славян, да и у всех народов христіяньских. Чисто людскій, я в значительной степени и социальный интерес, вяжесь ту найтїснїйше с интересом доґматично-обрядовым. Народженє Того, что должен был произойти учителем и просветителем мира, потїхою «всех труждающих ся и обремененних», народженє его среди найбіднійших обстоятельств, в стайни между скотиной, все то от первых веков христіянства оказало сей праздник правдивым празнаком бедных, убогих духом и полных того «благоволенія», той щирости к людям, которая и является наибольшей славой божией на земли, найвисшим и единственным идеализмом в житю людскому. Подїя та, которую церквей установила праздновать непосредственно по зимним пересиленю дня и ночи (21 декабря), т. есть в самом начале нового роста дня, словно знаменуя им неложное наближенє новой весны для человечеству, издавна была любимой темой для христіяньских поэтов, была основой многих легенд, которые развивали простое и прекрасное в своей простотї оповіданє євангельске. Легенды те, рассыпанные в писанях святых отцов, в апокрифичних «словах» в родї «слова Афродитіяна Очюдеси уже би в перстїй земли и в звіздї», «слова» Паллядія, Никифора и др. в пробуваню Исуса в Єгиптї и т. ы. Правда значительная часть тех легенд, что спустя вышли и в наши богослужебные книги, имеет преимущественно характер романтический, любуєся в чудесах и удивительных происшествиях. За то поэзия церковная пізнїйших времен особенно на Заходї, ведомая правдивым чутєм, відвертаєся от них и возвращается к здоровой, чистой источники евангельских рассказов. Правда, первые піснї в Рождестві Христовом были скорее введенными в віршову форму доґмами; ых материалом было не столько оповіданє євангельске, как скорее доґматичне толкованє оповіданя, розеноване на аллеґоричнім толкованю ветхого завета. К примеру той доґматичної поэзии пусть послужат слїдуючі три строфы по гимну Венантий Гонория Фортуната, латиньского поэта с VI. столїтя, который относится к найчільнійших поэтов в католицкій гимнології:

 

Maria ventre concipit
Verbi fideli semina;
Quem totus mundus non capit,
Portant puellae viscera.

 

Radix Jesse floruit
Et virga fructum edidit
Foecunda partum protulit,
Et mater virgo permanet.

 

Adam vetus quod polluit,
Adam novus hoc obluit;
Tumens quod ille dejicit,
Humillimus hic erigit!*)

 

Строфам тем, помимо ых доґматичної хитроумности, годї отказать простоты и силы выражения. Они тем интереснїйші, что фразы в них задействованы, почти стереотипово проходят через все литературы Запада и встречаются также в наших колядках. В иншім гимнї латиньскім VI. или VII. возраста встречаем уже некоторые, хотя немногие еще бытовые черточки; сие есть звістний гимн: Angelus pastoribus dixit vigilantibus, переведенный наверное еще в XVI. или XVII. возрасте на польское, а с польского переведен в нашем возрасте на наш язык — это популярная у нас коляда «Ангел пастырем сказал». Бытовая сторона евангельских легенд о Рождестві Христовом развита далеко шире в нїмецких песнях різдвяньских. Конечно, те песни, созданные так же как и наши среди низших верст народных, черпали из жизни холопа нїмецкого и с нїмецкої природы деталї для розмальованя евангельских сцен. Христос, после них, родится в зиме, среди морозов

 

Ze Betleheme daz gaschach,
Von frost so leit got vugemach**) —

 

говорит одна песня с XIV. возраста, отнюдь так же как польска, в которой пастухи говорят до маленького Исуса:

 

Jak ze cię porzucim, pociecho nasza,
W tak okrutne mrozy idąc do lasa!

 

или как наша:

 

Іисус мой возлежит в яслех на сїнї,
И холодно терпит,
Створитель дрожит,
Который в руках свет держит.

 

Нїмецка песня идет еще дали в мальованю деталїв; с наивностю свойственной людовій поэзии она повествует:

 

Joseph bei dem krippelein sasz,
bisz dasz er schier erfroren was.
Joseph nam ein pfannelein
und macht dem kinde ein müsselein. ***)

 

Наша коляда не пускает так широко поводів набожной фантазии и говорит только:

 

Іосифе старушке,
Плачет: Исус маленькой!
Помогай его
Чистой Дїві качать
И песенку ему спеть:
Люляй господин наш!

 

А в иншім месте показывает нам, как

 

Иосиф в руках носит
Исуса маленького.
«Люляй, люляй !» припевает, и т. д.

 

Нїмецка песня с особым нажимом преподносит бедный состояние Исуса в его родственников. Они в мостике не могут нїде найти нічлїгу все прогонюють ых из домов как нищих, аж один милосерднійшій хозяин позволяет им спать в стодолї на соломе. С вдоволенєм свойственным бедняку, робучому мужчине безымянный автор піснї с начала XVI. возраста кончит свою песню слїдуючими словами:

 

Maria die kont spinnen,
des freit sy ѕісһ;
Joseph der kunt zimmern,
des nerten sy sich.
Jhesus der kunt haspen garn.
Der reich war, wird der arm;
Der arm, der wird reich;
So bit wir got vоn himel,
das er uns helt in sein ewigs reich.

 

Так же пастухи, которые после оповіданя євангельского первые пришли приветствовать Христа, услышав пение ангельскі, являются в песнях нїмецких простыми нїмецкими пастухами XV. или XVI. возраста. Епизод в пастухах был разработан особенно в мистериях и вертепных драмах на тему Рождества Христова в Италии, Франции и Нїмеччинї; на тысячные лады розсновуєся там коротесеньке библійне оповіданє, которое стаєсь канвой, в которую вплїтаються то грубо юмористические разговоры и анекдоты, то тенденциозные, социальные речи о бедноту робучого люда, обиды и притеснения и т. ы. Странным каким-то способом чуть не весь тот драматический материал отразился в польских колядах, т. зв. пасторалках, словно-бы европейска наводнение, которая со временем разнесла и снесла с лица земли западно-европейску мистерию и религійну драму, как-раз на польском берег выбросила целую кучу обломков и щепок. И хоть обломки те на польскім грунтї получили потроха и льокальну окраску, то все таки по моей мысли совсем несвойственно видеть в них, как это делает гр. Тарноскій (гл. «Czas» 1882), оригинальные плоды польской нивы. В наших колядах далеко меньше, даже таки очень мало элементов, занесенных из западно-европейской религійної драмы. Почти одиноким незапереченим свидетельством того влияния (трудно сказать, или непосредственной, или через посредство польского) есть песня, что починаєся словами:

 

Не плач Рахили,
Зря чада в целости!

 

Есть это диалог, в которой Рахиль плачет за своими чадами, что помордував Ирод, а поэт (очевидно поставленный вместо некой инной лица в драме) потїшає й. Конечно, надо добавить, что и некоторые «пасторалки» польске когда не вполне переведены на наш язык (как «Согласно пойте»), то все же послужили образцом создателям наших колядок и побуждали их также к более широкому, драматичнїйшого и более реалистичного обробленя епизоду с пастухами, как н. пр. в слїдуючій строфе коляды, что починаєся словами «Отныне Адам возвеселись»:

 

«Витай малоє, витай Дитятко,
Златорунноє с неба ягненок!» —
Пастиріє так поведали,
Гди со дары его витали:
Кладут булку и гомулку,
А до того много масла
Из ягненком — пред Ребенком;
Потом играли во кимвали,
Во свиріли и сопели,
Пели, плясали.

 

Истинно поэтическим в своей сердечной простотї есть речь пастухов приведена в другой песни («Цвет мисленний»), в которой епизод сей так представлен:

 

Пастиріє там подоспели,
Бога в плоты гди узрели,
Яко творца витают,
Честь от сердца воздають:
«Прійми веру за офира,
Преблагій Господи! Больше не может
Пастырь даты с подлой дома,
Кромі ягненка»

 

Так и видится нам, что слышим язык людей с XVII. возраста, когда мужики назывались «подлими», конечно, не в значіню нравственном, а в значіню бедноты и упослїдженя социального.

 

Как видят читателї из приведенных досы цитатів и порівнань, наша коляда церковная далеко более строгим и повздержливою, когда ходит в реалистичне мальованє деталїв, нежели піснї нїмецкі и польские, и только денеде проскочит два-три бытовые черточки. Не можем сказать, чтобы это малювало характер нашего народа и его поэтического творчества в целом; напротив, в песнях чисто-народных мы видим, что народ наш любуєся в яркім мальованю подробностей бытовых и можем разве вмиг из К. Е. Францозом и подивляти ту незрівнану плястику, верность и уверенность в охоплюваню тех подробностей и в их подборе. Когда коляды церковные отличаются от народных песен более тусклыми цветами, то причины сего надо искать где в другом месте. Может быть, что авторы песен по троха и с умысла ретушировали кольорит своих произведений в тот способ, чтобы достроїтися до общего духа нашего богослуженя, более строгого, более обращенного в глуб, больше дїлаючого на чутє (конечно, на чутє того, кто может его почувствовать, кто понимает все подробности того, что и как и почему співаєсь), а меньше на фантазию. Намаганє такое могло у авторов появиться и отнюдь мимоволї; ведь они все-таки имели весь век дело с церковными обрядами и песнями и пронялись на везде ых духом. Но мне здаєсь, что когда сей влияние и беспрекословно был, то все таки он не был главный и решительной. Первое место надо здесь признать тем жерелам, с которых они непосредственно черпали мотивы для своих произведений.

 

Мы видели уже, что в наших колядах есть немало реминисценцій и гимнами латиньских, и песен церковных нїмецких и польских и даже немного слїдів влияния середновікової драмы религійної. И все таки те воздействия не исчерпывают всего содержания ваших коляд. Главным и найвидатнїйшим ых жерелом были книги, которые авторы по своей профессии все иначе надлежало иметь под рукой и в уживаню — книги церковные и богослужебные. Поэтические неоднократно, тем не менее часто только риторически и доґматично заострені каноны, стихиры и автифони чинов богослужебных, писания отцов церкви, прологи и жития, акафисти и толкованя святого писания, а в конце апокрифические легенды, которые помимо заказов церковных властей часто пользовались таким же уважением, как и канонические писания и переписывались а то и печатались рядом с ними, вот что мусїло им давать канву к укладуваня песен, вот что мусїло в главной степени повлиять на их кольорит, а отчасти и на их стійність поэтическую. Влияние тех источников, преимущественно сочинений византійських с эпохи великого упадка вкуса, должны назвать не очень то полезным. Большая часть наших колядок церковных хворала охоронитись от той самой риторичности и доґматичної хитроумности, от тех далеких и по волосє натяганих порівнань и реминисценцій из ветхого завета, которые характеризуют более чем указанные произведения. Только в немногих случаях, где колядка наша черпала содержание прямо с оповіданя евангельского, а форму с піснї народной, и где слишком правдиво религійний настроение и глубоке чутє автора могли перетопить те далекие от себя элементы в одну органичну сохранность там только мы получили піснї беспрекословно образцовые, произведения высокого поэтического стійности, которых не повстидалась-бы никакая литература на світї и которые смело могут выдержать порівнанє с найкрасшим, что только есть на полы христіяньскої гимнології, произведения, которые справедливо и по заслузї снискали себе среди народа широкую популярность и не казнят й до тех пор, пока среди того народа тревати будет теплое чутє религійне и привязанє в своих красивых и поэтических обычаев и обрядов.

 

Чтобы докладнїйше выяснить мое мнение о різнородні составляющие, которые зложились на утворенє наших колядок, и оправдать свой суд о те составляющие, я позволю себе подать анализа нескольких колядок, которые можно считать типичными для кождої из намеченных групп.

 

*) Мария начала в чреве сїмена правдивого слова; того, которого весь мир не может обнять, носит чрево Деве. Зацвила лїска Єссеєва, и пруток дал плоды; плодотворная мать привела чадо, а осталась дївою. Что старый Адам замазал, это новый Адам омывает; что тамтой загордївши столкнул, се сей унизившись преподносит.

**) В Вифлееме случилось, от мороза терпит Бог.

***) Иосиф сидел возле яслей, аж чуть не замерз. Иосиф взял рыночков и сварил дитинї клиїчок.

 

(Дальше будет.)

 

[Дѣло, 28.12.1889]

 

IV.

 

Стародавна, а основная разница истнує между двумя родами поэзии. Первой Шиллер, движимый различием между поэзией Ґетого и своей, старался выяснять ту разницу и дошел до двух категорий: поэзии наивной и сантиментальної (мы сказали бы ныне — рефлексійної). Поэзия наивная не знает віддаленя между виображенєм а выражением, между чутєм а словом, между фактом а наслїдком. Она держится конкретных вещей, не силуєсь проникнуть в глубину явлений, но заботится только об одном, чтобы найти как найплястичнїйшій выражение для чутя или виображеня. Поэзия рефлексійна выходит с другого источники, с аналитической мысли. Труд ума побуждает у поэта чутє и заставляет его изливаться в словах. Обнимаючи широкие просторы времени и места, поэт рефлексійний должен часто послугуватись абстрактами или и словами далекими от конкретного содержания, должен натужувати свою фантазию для підшукуваня различных фиґуральних выражений и порівнань, и не раз, когда имеет очень живую фантазию или когда под рукой есть богатый материал избитых оборотов, хватает те порівнаня очень из-далека. Отсю самую основную разницу добачаємо и между нашими колядами церковными.

 

Первые піснї церкви Христіяньскої, которые доховалися до наших времен — гимни грецкі и латиньскі, восстали в часї падения клясичної литературы. Жерело поэзии наивной давно уже высохло. Поэзия поганьска свелась на чистую риторику, на самый отбор гладких, но конвенциональных фраз и бездушных порівнань. В той тьме сверкнул ясный луч наивной поэзии в синоптических евангеліях, которые, в такой или иной форме, все-таки своим началом уходят довольно близко к источники христіяньства. Но и здесь влияния клясичного свита быстро побеждают. Уже в письмах Павловых видно школу Филона с й аллеґоризуючим изложением священного писания ветхого завета, а евангелие Иоанна вносит в теологию христіяньску значительный запас философії нео-плятоничної, развившегося в Александрии. Виробляєсь христіяньска доґма, главным образом в борьбе с еретиками, в протяжения нескольких столїть укладаєся канон нового завета, формулуєся символ веры, нагромаджуєся обширная апологетическая литература и екзеґетична, которая разрабатывает элементы наивного вітхненя синоптиков в духе Филона и неоплятоників.

 

Все те достижения теологии христіяньскої были конечно обовязуючі и для поэта христіяньского. Он мог и мусїв пользоваться только материалом спрепарованим в большом роботї доґм церковных. Все возможные тропы уже протоптаны, все порівнаня и зближеня производимые и передискутовані как найподрібнїйше. Фантазия поэта не смела ни на шаг промахнуться с тех троп, под угрозой — попасть в одну из тех многих ересей, что языков зачаєні звери или скрытые ямы грозили поетови на кождім шагу. И преобладающая труд ума и холодной развлечения с одной стороны, а также нагромадженє готового матеріялу, который оставалось только комбинувати и выливать в поэтическую форму — вот две главные характеристики старой христіаньскої поэзии. На нас она делает преимущественно вражѣнє холодного доґматизованя, облеченного неразу в достаточно тяжелую форму риторическую.

 

Годї возразить, что именно тот род поэзии рефлексійної преобладает в наших песнях церковных помещенных в «Богогласнику», а также в колядах. Оно и не могло быть иначе, когда піснї те выходили из под пера духовных, монахов, очитаних в церковных книгах и сочинениях отцов церкви. Возьмім для примера хотя-бы в общих чертах звістну коляду «Бог натуру», которую можем считать типичным представителем того рода поэзии.

 

«Желая спасти «натуру», т. есть. мужчины зродженого под напором матерей (после нео-плятоників) alias под проклятєм первородного греха (после выводов св. Августина) и посадить й на тронї в Сіонї небесном (после откровенія св. Иоанна, где вычитать можно и опись того небеного Сиона, нового Иерусалима, описание скопіований по троха с Иезекииля и апокрифичної книги Еноха), Бог сам снизился и во всем произошел подобный к нам (после евангелия св. Иоанна), помимо того оставши Богом (после изложения Ефеского собора против Манихеїв и других еретиков, которые отрицать божество Исуса). Тайна неявная, недовідома! — озиваєсь поэт пытаясь зглубити то, что сказал в первых строчках своей піснї. Но ум его отказывает службы, чуєся бессилен, а уста словно в нетямі нагло врут последний слог последнего висказаного слова: ма, ма, ма. Се лепетанє по высокой доґматичній мудрости оказывает значительное вражїнє — как всякой покой по трудній дороге, как проблеск наивного, натурального человеческого голоса по искусственной музыке. Интересно, что после такого, хоть чисто элементарного проблеска автор не может уже сейчас вернуть на свой доґматичний котурн, и кончит сию искусно построенную строфу простыми, сердечными словами: «Дїво Сына повивай и корма своей грудью». Си слова не вяжутся логично с попередними, и что нас это обходит? Они освежают нас; из мира высоких абстракций мы здесь вдруг чуємося в теплом и близком нам світї жизни семейной. Поэт подмешал, хотя может и отнюдь не удобно и не артистично а более механично, поэзию рефлексійну некоторыми зернами поэзии наивной, а тем исполнил свою песню очень оригинальной, получил ей ту популярность, которой не обладают наши піснї той группы.

 

Скелет эпический в той песни (как и у всех почти того рода) отнюдь не истнує или являєсь только урывками; случайно только упомянутые «отец, мать с бидляти», «дары благие пастухов и царей» и т. п. Первое место занимает здесь скелет доґматичний, которому надлежало нам близше присмотреться. Первым суставом того скелета есть грех Адама, первородный грех, который от праотца нашего (после науки св. Августина, принятой после целой церковью) перенїсся человекам. В наслїдок того греха Адам и все праведники ветхого завета вплоть до прихода Христова пробовали во власти злого духа. Рождество Христово было для них первым прорицателем скорого освобождения из «рабства вражеской», поэтому песня обертаєся до наших прапредков радістними словами:

 

Отныне Адам возвеселись,
Ева праматерь от слез отрися!

 

а дальше также:

 

Вси Патріарси и вси Пророци,
Лик Богоотець, с ним отроци
Торжествуйте!

 

Интересна здесь название «богоотец»; патриархи ветхого завета названы «вітцями божьими» в духе звістних ґенеалогій Христовых, помещенных в евангелиях, — это также один из необходимых суставов доґматичного скелета, так-же, как знаем, теология христіяньска, начав от самого Исуса, любила покликуватись на ветхий завет, толкуючи его в современном духе аллеґористів и выражая, что все, что было в старом завітї отчетливо или лишь символично сказано про Мессию, исполнилось на Исусї. Особенно же любила теология христіяньска противставити Христа древнем Адамовы. Как Адам был начальником («автором») рода человеческого по плоти, так Христос является автором новым, духовым. Мы видим эту фразу в латиньскім гимнї Фортуната, —

 

Автор новый, Адам вторий,
Христос избавитель,
Жизни вічен, вчеловічен
Смерти побідитель, —

 

говорит отнюдь подобно наша песня. Между польскими колядками есть некоторые, в которых оповіданє прямо починаєся сценой вигнаня Адама из рая, а кончится рождеством Христовым, перескакивая очевидно все, что было между одним и вторым актом. В нашем «Богогласнику» встречаем также песню под общ. «Плач Адама праотца нашего из рая изгнаннаго», но автор єї имел очевидно больше почутя артистического, потому к представлена плачу не добавлял ничего больше. За то в устах народа живет и співаєся декуди яко колядка очень интересна песня о падения Адама и рождестве Христа, яко наслїдку и заодно експіяції того падения; песня и починаєся словами:

 

Ходит Господь по раю,
С Адамом разговаривает…

 

Мы приглянемось ей близше, когда будем говорить о колядках наивного типа.

 

Вторым основным суставом доґматичного скелета наших колядок является тезис, что Христос — Бог, сын Бога Отца, «Слово» нео-плятоників, преобразованное из староримского fatum (от грецкого φημί — изрекать), что потом произошло основой философії Питаґора яко «слово-число» и Плятона как «идея-понятє» (по грецки λόγος). «Слово Отчеє взяло на ся тело» — говорит наша колядка, повторяючи почти дословно Іоанове «Слово плоть бысть». Христос — это найвисша идея — «цвет мисленний», как говорит наша колядка, первой из всех живых истот вдруг из Богом Отцом и вместе с ним творец мира, поэтому и наша колядка видит в нем:

 

Царя віков, человіков
Младенца, первенца
И содїтеля.

 

Родячись в теле людскому, он стаєсь Эммануилом т. есть. «с нами Бог». По своей воле он выбирает для себя людску судьбу в часї, собой-же визначенім («Предвечный родился под лїти»). Мария зродивши его, знает подробно всю донеслість сего чудовного факта. Прекрасно описывает колядка ой настроение:

 

Мария чистая, родивши Христа,
В яслїх восклони на сїнї.
Недоумієт, что ся то дїєт,
Бог умістися в хлївинї!
Пелены готуєт, пресладко цілуєт
Возлюбленнаго младенца.
«Кіїм ты образом во мнї вмістился,
В дївстві без болїзни, чадо, родился,
Радость моя безмерна!»

 

Сей круг понятий широко обработан в наших колядках. Христос являєся превеликим дар неба для земли.

 

Дар ныне пребогатий вот небес придет,
Яко капля каплющая на землю придет.

 

Вертеп, в которой он родился, являєсь вторым небом. «Аки небо второє вертеп явись». Народженє Христа — это акт первой его победы над злым духом, над «князем мира сего», которому он должен вырвать его добычу — род людскій, и для того наша песня говорит, что при рождестве Христа сами злые духовое жалостливе плачут. — Но Христос не только первой создатель людей; он уродился на то, чтобы сотворить их второй раз, возродить к новой, красшого жизни. Песня наша выражает се может и верны с точки зрения доґматичного, но довольно темными и запутаними словами:

 

Ибо в сеет время
Человіче племя
Прорастет вот главы.
Чрез источник здравый
Текущ во яскинї
Вот Марии настало
Дождем Параклита,
Тайна есть открита
Живительным на земли.

 

Христос, ставшися мужем, не перестает быть Богом, царем ангелов и властелином мира.

 

Ангелы служат своему королю
И во вертепе творят его волю.

 

Ему служат также и все силы природы, «вся стихия надземния»: звезда специльно оповещает царей о его рождество, а месяц по его приказу сеи ночи являєся в повнї.

 

Полнота місячная била,
Гди дева сына породила.
Целую ноч светить,
Волю его полнити
Мусїла.

 

Как видим, для такого большого праздника перериваєся обычный порядок природы. Уже первістна леаенда христіяньска, что нашла свое выражение в оповіданях евангельских, сделала в том начало; пізнїйші еретики в своих произведениях апокрифичних пошли сею дорогой далеко дальше, кождый степень земной жизни Христа и его матери зазначуючи каким-то чудом. Наш остатний цитат взяли мы уже с піснї, основанного на таких апокрифах. Граница между повестями апокрифичними а каноничними есть почти отнюдь затертая, ибо, как мы уже более чем вспомнили, значительная часть легенд апокрифичних, когда только они не нарушували основных доґм, вошла в пізнїйші сочинения отцов церкви и богослужебные книги. В временах, когда критика исторична не истнувала, когда найвисшою похвалой для теолога было его «усердіє к звеличеня имени Божьего», писателї церковные не чурались и поэтических мотивов апокрифичних.

 

(Дальше будет.)

 

[Дѣло, 01.01.1890]

 

V.

 

Остаєсь нам несколькими словами охарактеризовать третью группу коляд церковных.

 

Піснї того типа имеют основу в основном оповіданє євангельске, а скелет епичний в них преобладает. Простота композиции и тона и заодно теплое чутє — вот главные характеристики тех песен.

 

Найкрасшою из них, и найкрасшою из всех наших церковных песен я считаю звістну коляду: «Бог предвечный». Это истинная перла между нашими песнями церковными, и если где, так именно в той песни автор здужав подняться до того чистого и высокого религійного настроения, которым відзначуєся оповіданє евангелиста Луки о Рождестве Христовом, о которое то оповіданє один знаменитый комментатор Библии вот как виражаєся: «В случае сценой из благовещения, совершенного пастухам, мы находимось перед картиной так идилличною по форме, так глубоко религиозным в основе, что мы только чудуватись ей можем. Уродженє Исуса в вертепе, убогой и выбор первого кружка людей для его окруженя имеют одинаковое значінє. Как видим, здесь царит мысль о том униженє (humilite), с которым царство Божие вступает в мир… Свет небесный, который сияет вокруг трона маєстату Божия, просвещает еще только маленькой уголок земли («В темностях земных солнце засветило» — говорит подобным образом наша колядка), но здесь оно впереди всех людей бросается в очи собственно тем, которых положенє оказало ых найлїпшими представителями той прослойки людей, к которой: Исус после найрадше с наибольшим поводженєм обращался убогих духом. Высокой дух религійний той піснї проявляєся именно в теплой любви к человекам. По словам й: Исус

 

Пришел днесь со небес,
Чтобы вздрів народ свой весь
И утїшився.

 

Радістного момента сего прибыть Бога на землю автор не хочет портить воспоминаниями о том, какая судьба ждет Его на земли. Народженє Его

 

Ознаймив то ангел божьей
Заранее пастырем,
А вчера звездочетом
И земным зверем.

 

Автор повествует о походе трех царей в Вифлеем. Не хочет портить радістного настроения своей піснї упоминанием о Ирода; три цари разговаривают с какой-то близше неозначеною лицом:

 

«Трие цари, где вы идете?»
— «Ой мы идем в Вифлеем,
Виншуєм спокойствием,
И вернемся.»

 

Как видим, цари говорят си слова не до Ирода, так-же, как естественно, цари (волхвы) собственно у Ирода спрашивали: где здесь родившийся царь юдейскій? и только у него получили указание ити к Вифлеему. Раз только вспоминает автор о Ирода словом обуреня, когда говорит о поворотї царей «другим путем», но ни словом не упоминает о резне младенцев, намекая только на нее из далека оповіданєм о побежал Иосифа и Марии с ребенком.

 

Иосифу ангел говорит:
С ребеночком и с матков
С бидлятком, с ослятком
Най ся хоронит.

 

Обращаю внимание на сию строфку, которой автор, помимо крайней скупости на слова и нехватки всяких риторических украшений, самыми натуральными способами нашего языка народного, теми здрібненями, сумел придать кольорит теплый, что так и хватает за сердце. Кончится-же песня и ровно прекрасной строфой:

 

Слава Богу! воспоем.
Честь сыну Божьему,
Яко господину нашему,
Поклон оддаймо!

 

Никакой просьбы, ничего еґоїстичного, что дотикало-бы нашей (или автора) лица, — только слава Богу, только честь Его Синови! Автор так пронятий радістним настроением своей піснї, так чуєся искренне счастливым самым тем фактом, что Бог сошел с неба между свой народ, что больше объема нїчогісїнько не остаєсь желать. Отсе и есть верный знак высочайшего поэтического стійности піснї, знак истинной поэзии, которая розшарює хорошо чутє мужчины далеко за рамки тїсного еґоїзму и доставляет ему тем найчистїйшу радость.

 

Также с радістного настроения выплыла, хоть и скомпонована в более торжественнім тонї, песня «Вселенная веселися» и вторая, также очень хорошая песня «Радость нам ся представляет». До того самого типа надо причислить также хорошие піснї: «Новая радость отныне ся явила» и уложену чисто народным складом (первой стих 6+6, второй коломыя) песню «Дивная новина». Не считаю нужным вдаваться в разбор тех песен. Кождый, кто захочет близше задуматься над их текстом, без сумнїву и сам сумеет понять и почувствовать их красоту.

 

Піснї те составляют прямой переход к песням того же содержания, которые до сих пор не вошли в печатные сборники, но живут в устах народа. Песен таких звістне нам достаточно значительное число. Содержание ых или часто каноничний и ни в чем не противный доґмам и преданиям церкви, как н. пр. хорошей піснї, которой первую строфу здесь заміщую:

 

Мария Дева
Нам породила
Цвіток райскій пожаданий,
Которого мир оплаканий
Давно пожадав —

 

или основанный на леґендах апокрифичних, как н. пр. песня (печатная в Сборнике Головацкого народных песен) о побежал Марии с младенцем в Египет и о й встречах с пахарем, что сїє пшеницу. Мария просит его, как будут бежать за ней жиды в погоню и спросят его, когда видел Марию, чтобы сказал: тогдї видел, когда пшеницу сеял. На второй день мужик приходит на ниву и видит, что пшеница его, вчера посїяна, уже созрела. Поступают иудеи и спрашивают Марию, а услышав его ответ, возвращаются, рассуждая, что всякая погоня напрасна, когда Мария так давно убежала. Об источники этой легенды не место здесь распространяться.

 

На закінченє подаю здесь полный текст хорошей (также доси не печатной) піснї о грехе Адама. Она доси співаєся как колядка в повітї дрогобицкім и записана на мою просьбу моим отчимом Гринем Гавриликом в Ясеници Сильній.

 

Ходит Господь по раю,
С Адамом разговаривает.
«Ой Адам, Адам!
Что есть в раю, то твое,
Но яблоко одноє
Брать не позволяю.»

 

А гадина в корчи слышит
Тай Адама трібує:
«Ой Адам, Адам!
Что есть в раю, то твое,
А яблоко одноє
Почему не трібуєш?»

 

Ева яблоко сорвала,
Адамовы подала.
«Ой Адам, небоже,
Ты не бойся, мой друг!
Вкуси яблока того,
Будешь старшей над Бога
И господин всего света!»

 

Адам яблока укусил,
Весь рай м ся нарушил.
Ой Адам, Адам,
Идет Господь по раю!
«А где-же я ся скрою,
Плохой тай голый?!»

 

Вошел Господь в райскій сад,
На яблони ввидїв гад.
«Ой Адам, небоже,
Изробив-єсь негоже,
Пример дал-єсь вторым!»

 

Летящий Ангел из мечом,
Взял Адама за плечо
Тай витрутив на сей мир.
«Ты проклят и твой род,
Аж придет Сын Бога!»

 

Сын ся Божьей родил
И весь мир освободил
От мук, от ада, от ада.
Поэтому будет честь слава
Во веки веком. Аминь!

 

VI.

 

Непредвзятый читатель, прочитав эти мои внимания в наших колядах церковных, наверное, не захочет меня посуджувати в том, что я перецінюю их стоимость. Противно, я хорошо вижу их недостатки, а именно риторичность большой их части, чрезмерную искусственность формы при нехватке мельодійности и ґраціозности самого языка. Но с другой стороны внимательный разбор показывает нам немалую их стоимость как литературних произведений, и для того я думаю, что и должно относиться к ним с таким пієтизмом, с которым относится всякая наука к предмету своих дослїдів. Вдвойне это необходимо при работах, что в значительной части вошли в уста народа и в состав его культа. Для того я думаю, что и издавая в свет произведения для общего обихода, надо относиться к ним с таким же пієтизмом, подавая текст или отнюдь без изменения, поправляя разве ортографію и интерпункцію, или меняя разве некоторые слишком уж разячі польонизми. Из моих дотеперішних заметок читатель, я думаю, мог достаточно убедиться, что те старые авторы, которые заключали те піснї, конечно, хорошо знали, что писали, и наносили себе при писаню только труду, что нинїшним нашим віршописам подай Господи хоть десятую часть того труда над формой и над поглубленєм самой ричи!

 

А между тем у нас, не знаю как и откуда, выродилась мысль, что те піснї церковные с точки зрения на змисл и форму произведения без стоимости, обычные себе стишилища, которых нельзя брать на серио. Вслед за таким взглядом ушел и то, что появилось достаточно известных и неизвестных мастеров, которые пользуясь обстоятельством, что піснї те суть литературною res nullius и никого за ними прилюдно упімнутися, принялись поправлять их — как? Это постараюсь показать хотя бы на некоторых примерах.

 

И впереди несколько общих слов о издание наших песен. Кто и когда начал собирать их тексты и ноты — не знаем. Первой звістний нам сборник сделан был Левковским около г. 1777; он находится в рукописи в библіотеці Капитули перемискої. Первое выданное, обнимаюче около 200 песен церковных, названное «Богогласник», вышло в Почаеве с датой 1790 г., но с приложением внутри одной піснї уложено 1791 г. Там-же вышел 1806 г. збірничок песен, которые не вошли в «Богогласник». В г. 1825 получилось опять в Почаеве вторых, неизменное выданное «Богогласника» с г. 1790. В год спустя в Почаеве воцарилось православие и о других изданий уніятских песен там не было уже речи. Труд и переносится в Галиции, а именно с начала до Перемышля, где 1846 г. получается книжочка «Песни богоговійния избранния из почаєвскаго Богогласника». Некоторые піснї печатались много раз мелкими листьями; выходили и выходят до сих пор поменші збирнички, о которых здесь не место говорить.

 

В г. 1850 выдал тогдїшний сениор Ставропигійского Института Сосновскій третье по общему числу, а первое львівске выданное целого «Богогласника», розумієсь «исправленное». Что правда, пок. Сосновскій был еще человек скромный, текста песен обще звістних он почти не тыкал, а когда старался декуди по своему «модернизировать» язык, то разве так, где старый текст говорил:

 

Совершихом, предложихом лїтни песни ціло,
Нїкіїми говійними желанноє дело —

 

то он покійничок вместо сего писал:

 

Исправилши предлагаєм лїтни песни ціло,
С нїкіїми говійними — желанноє дело, —

 

или где в древним текстї было:

 

На сия же, видишь яже, не тки похвал сїти, —

 

он поправлял «тки» на «чти». Одним словом, от раза видно было, что человек работает в потї лица и с искренней охотой, но не отвечает за свою работу, потому что «не відаєт что творит». В текстї песен он довольствовался такими изменениями, как «Дева» зам. «Панна» — хоть изменений сих не мог всюду консеквентно перевести.

 

Заслуга основательной и беспрекословно монументальной переработки всего Богогласника приналежить вплоть неназванным (увы!) добродїям, которые потрудились над найновійшим виданєм, что вышло тиражом Ставропигійского Института 1886 г. Здесь уже смело можно сказать, что новые издатели не был жалован труду и показали, к чему спосібне моложе поколїнє. Выбираю на отрывки несколько примеров переделок и постараюсь дойти, какими принципами руководились издатели при своей праци. Вот н. пр. первая строфа одного из найпопулярнїйших песен:

 

Вселенная веселися,
Бог вот Деве днесь родись
Во вертепе со бидляти,
Которому ся кланяти
Царіє приходят.

 

Издателям нашим не нравятся нещастні «бидлята» — за что? — трудно сообразить. Или польонизм, тривіялизм — достаточно “бидлята» должны ити проч! и вот восстают замечательные по своей безбарвности стихи:

 

Христу Богу поклониться
И глубоко покориться
Царіє приходят.

 

Кому сия поправка лїпше подобаєсь от тривіяльних, и все таки плястичних слов оригинала — то может єї себе взять. Дальше идет в том же родї. Оригинал говорит:

 

Ливан, смирну, злато — дары
Гди принесли трие цари, —

 

a наши «справщики», чтобы змодернизувати (отнюдь ненужно!) «злато» (народ и так поет «злато») на «золото», а лаван и смирну также на соответствующие термини, творят вот какой відстрашаючій дістих:

 

Миро, золото, кадило
Сердце трех царей дарило.

 

То «сердце» — равно в «трех» царей и даруюче такие дары — беспрекословно стоящее памяти людскої. Или хотя-бы отнюдь понятен и нетривіяльний дістих:

 

Іосифе не смутися,
Веселие днесь родись —

 

с какой стати его изменено на бесцветный и отнюдь конвенциональный

 

Іосифе веселись,
Рожденному поклонись —

 

сего я нїяким способом не могу сообразить.

 

Возьмім которую нибудь нашу коляду, вот хоть-бы не меньше обще звістну: «Небо и земля ныне торжествуют». Имеем там вот какую строфку:

 

Слово Отчеє взяло на ся тело,
В темностях земных солнце засветило.

 

В той прекрасной своей простотой и плястикою строфці нашим справщикам не нравились две вещи: «взяло на ся» — фи! провинціялизм! — и «темности» — ciemności! польонизм, хоть между нашим народом это слово также уживаєся. И вот они берутся за дела. Ну, вместо «взяло на ся» придет «воспріяло» — это уже будет такое старославяньске, что и Остромірови-бы не встид. Но «в темностях» — что ту с теми «темностями» сделать? Долго думали, не долго, о сем история умалчивает, достаточно, что результатом их думаня получилось монументальное слово в теменах». Что себе наши справщики виображали под тем словом, — не знаю, но, во всяком грамматическом змислу судя, «теменах» происходит от «темя», по великоруски то же, что наше «темя». Значит, вон где солнце засветило! Сожалению, хоть один добрый луч не упал в тїмя наших справщиків!

 

Или замечательная строфка в той самой песни:

 

Ангелы служат своему королю
И во вертепе творят его волю.

 

Что случилось с ней за то одно, что справщикам нашим не нравилось одно слово — «король»:

 

Ангелы служат Богу Господеви
И над вертепом поют цареви.

 

Длячого здесь конечно вместо «короля» мусїв явиться «царь» — сего не знаю; знаю только одно, что десять таких поправок не стоит одной строчки «И во вертепе творят его волю».

 

А теперь представьте себе, что наши справщики с такими принципами языковыми и эстетическими берутся по своему к такой піснї, как «Бог натуру»! Что они с ней сделают! Прошу взглянуть:

 

Бог природу хотяй избавити,
Воцаритись во Сіонї на тронї.

 

Очевидно — справщики не поняли змислу оригинала и бухнули такую глупость, что Бог сошел на землю, чтобы самому воцаритись в Сіонї на тронї, а не чтобы поднять земную натуру небесного Сиона.

 

Вторая строфа вышла еще красше:

 

Слава наша лежит днесь на сїнї
Во храминї, Отец Мать всем знать:
Торжествует и ликует Бог Агнец
И Юнец всем возжеланний.

 

Признаюсь, что не сумею перевести на людску язык сю вязке нїсенїтниць. Оригинал говорит: «Торжествуймо и ликуймо: отсе слава наша лежит днесь на сїнї в яскинї а именно: отец, мать с бидлятами, и Бог Агнец дитя, всем пожадане». Наши справщики с яскинї (вертепа) сделали «храмину», т. есть. дом, палату, в супереку святому писанию; чтобы выбросить ничто невинные «бидлята», они волїли выбросить из піснї и всякой змисл и поставить ничего не означающих слова «всем знать», а вкінци ни к селу ни к городу заставили самого Новорожденного торжествовать и ликувати — чего и как? — это пусть понимает кто как хочет.

 

Или в другой строфе, где оригинал говорит:

 

Страшаются слишаще язици вся єлици
Царя віков —

 

т. зн. «Все, которые есть народы, слыша о сем, чувствуют страх перед царем веков», — наши справщики не знать для чего пишут:

 

Повиймають слишаще языки вся елики
Царя віков.

 

И что-же получается? Раз то, что змисл изменен, а второе: что-же это за язык? Ни она церковная, ни россійска, ни наша. Те незабываемые «языки вся елики» должны произойти правдивой «притчою во языцех».

 

Я не кончил-бы, если-бы хотел вывешивать здесь на показ все достижения труда наших справщиків. Уже и из того, что до сих пор было показано, читатель, я надеюсь, убедился, что наши старые, ценные піснї церковные на наших глазах и под ослоною так уважаемой фирмы Ставропигійского Института попались в руки каких недорік, которые, без искри поэтического дара, без крохи того религійного настроения, что был жерелом сих песен, без ощушения ых красоты и без зрозуміня неразу ых змислу, видели в них только терпіливий предмет языковых и других экспериментов.

 

Мы слышали, что Институт Ставропигійскій задумывает приготовить новое выданное Богогласника. Для того в основном мы и решилась надужити троха терпіливости читателїв «Дѣла», чтобы высказать, как сами знаем, значінє того нашего латературного памятника. Надїємось, что на будуще ни публика, ни компетентные сферы не позволят пополнять недостойных еспериментів с сею ценной книгой, и новую єї редакцию поверят людям профессиональным, которые сумеют почтить мнение и форму старых оригиналов и согласовать й с современными требованиями рускої публики.

 

(Конец.)

 

[Дѣло, 04.01.1890]

Если Вам интересна эта запись, Вы можете следить за ее обсуждением, подписавшись на RSS 2.0 . Комментарии и пинг закрыты.